![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jgofriУдарение на первый слог.
Писала на конкурс "Писем из-за бугра", но им не подошло. Выкладываю здесь. Мемуар, можно сказать. Ну почти.
Вы думаете, сабвей – это метро? Подземные станции, железная дорога, эскалаторы, толпы спешащих на работу американцев?
Ошибаетесь.
Сабвей – это сэндвич. Длинный бутерброд с парой ломтиков сыра, тонко нарезанным мясом (грудинка индейки, или ветчина, прессованая и капающая водой, а то и несколько горячих мясных шариков в томатном соусе «Привет, изжога!») и овощами по желанию покупателя. Почему сабвей? Так длинный же. Как поезд.
А городские поезда в Чикаго, в отличие от Нью Йорка, называют «эл». От слова «элевейтед», приподнятый, потому что рельсы и шпалы бегут в десятке или около того метров над головами прохожих, лишь в самом центре города спускаясь под землю. Туда я буду ездить через несколько лет, когда поступлю в университет, а пока что я еду в другую сторону и выхожу на конечной, пропахшей мочой и удушливым смрадом поездов. Если, спустившись со станции, пойти на восток, то в нескольких кварталах отсюда улица станет почище, а потом начнутся высокие заборы-сетки с табличками «Частное».
Дальше начинается озеро, и даже в очень плохом районе земля вдоль самого озера стоит дорого. А если идти от станции на запад, как шесть дней в неделю хожу я, то... нет, район не станет хуже, но и лучше не станет еще долго. Улица широкая, очень грязная, с раздолбаным асфальтом, порой превращающим поездку на машине в турнир слалома. Я пойму это, когда сама сяду за руль. Вывески, одновременно кричащие и потускневшие, дома, шелушащиеся старой краской, торчащие из окон кондиционеры, от которых тянутся вниз потеки конденсата. Люди с небрежной походкой сидящих на пособии, люди, лениво прислоняющиеся к грязным стенам. Порой один из них провожает меня взглядом, отделяется от стены и идет на полшага позади, негромко бросая: «Двадцать долларов.» Здесь такая такса. Иногда говорят еще что-то – я все равно не понимаю, я и академический-то английский понимаю с трудом, а уж сленг мне и вовсе недоступен. Однажды предложили пятьдесят. Отрадно знать, что у меня есть варианты, если вдруг выгонят с работы.
Впрочем, наверняка обманул бы. Они тут неумные, но хитрые. Мы часто просим заплатить вперед – а то подождет, пока сделаешь ему сэндвич, польешь его маслом майонезом, и вдруг насмешливо заявит, что передумал. Но возьмет за полцены. Черта с два ему за полцены, но что делать с испорченными продуктами? А то еще расплатится десяткой, а заявляет, что это была двадцатка – мол, где моя сдача? С такими фокусниками разговор простой – хозяин утром будет пересчитывать деньги, если найдет лишнюю десятку, вам позвонит. Если нет – ваши проблемы. Извините, если будете шуметь, мы вызовем полицию. Нет, набирать девять-один-один не будем. Это же не «эмердженси», ничего страшного не происходит, мелкие мошенники не кидаются на людей с кулаками. Просто звонишь в местный департамент полиции, они приедут, составят протокол.
Есть, впрочем, и другой способ вызова полиции. Маленькое устройство с кнопочкой, кусочек пластика на толстом крученом шнурке, можно повесить на гвоздик или надеть на шею вместо медальона. Нигде ничего не звенит, но в полиции получают сигнал. Приезжают быстро. И вторая кнопочка – прямо в кассе. Её, собственно, и нажимать не нужно, просто выдернуть из зажима купюру, и замкнется контакт. Правда, может и не сработать. Мне рассказывали, что за год до моего прихода в магазин его как-то пришли грабить. Украли все деньги из кассы – долларов двести там было в тот момент, украли – только не смейтесь! – продукты из холодильника, с одного из работников сняли цепь и браслет, со второго снимать было нечего. А сигнализация в тот раз не сработала. Впрочем, ничего ребятам не сделали, уже хорошо. Сейф, замаскированный под мусорное ведро, не нашли. И это удача. Не потому, что в нем деньги, а потому, что смена не знает шифра. А грабители могли бы и не поверить.
Сейчас, когда я вспоминаю те времена, перед глазами словно крутят отрывки давно потерянного фильма.
Вот в дверь заходят двое ребят, совсем молодых, вряд ли старше четырнадцати. Крутятся у самого входа, то и дело поглядывая сквозь стеклянную дверь, словно ждут кого-то. Уходят, не сказав ни слова, и через минуту их сменяют двое мужчин в костюмах. Один подходит к прилавку и просит перчатки, я достаю из-под прилавка новенькую пару и наблюдаю, как он, стоя ко мне спиной, роется в мусорном контейнере у самого входа.
- Ваш мусор слишком опасен, - усмехается он, оглянувшись и поймав мой взгляд.
- Что вы нашли?
- Пистолет, - он приподнимает прозрачный пакет, в который уже успел спрятать находку. Пола пиджака откидывается, и я вижу лямку, пересекающую грудь и плечо. Я могу попросить показать полицейский жетон, но зачем? И так все ясно, да и что я, интересно, стану делать, если он откажется?
Вот мы собираемся закрываться, уже одинадцать, но тут приходят посетители. Оба чернокожие, один высокий, худой и с изрытым, словно побитым оспой, лицом, второй пониже, широкоплечий и широкощекий. Заказывают странно, словно им все равно, что есть. Уже вечер, темно, я устала и тороплюсь отпустить их. Один протягивает мне пятерку, я открываю кассу, чтобы дать сдачу.
- Послушай, - вдруг говорит тот, что пониже, и я поднимаю глаза. Он встречает мой взгляд и спокойно, не меняя интонации, продолжает: - у меня под курткой пистолет. Не зови никого. Я хочу, чтобы ты отдала мне все деньги из кассы.
Его рука скрыта под курткой, там что-то топорщится, но пистолет ли? Я ловлю себя на том, что понятия не имею, как должен выглядеть пистолет, когда его направляют на меня из-под куртки. Это имеет значение? Пожалуй, нет. Я не вспоминаю сейчас лист бумаги, висящий над столом внутри («В случае нападения – не сопротивляйтесь, отдайте нападающему все...»). Я не вспоминаю о том, как мы веселились с подружкой по поводу этой инструкции («Отдать все? И честь тоже?» - «А ты уверена, что у тебя это попросят первым делом?») Я не думаю – пока что – о той купюре, которая лежит в кассе между контактами сигнального устройства. Я даже не думаю о подруге, которая минуту назад выглядывала изнутри, чтобы проверить, не нужна ли мне помощь, и вернулась обратно, увидев, что я справляюсь. Я думаю только о том, нужно ли мне вытащить деньги из кассы, или вытащить и отдать весь ящик. Все же вытаскиваю только деньги, сначала тонкую пачку двадцаток, затем десятки, пятерки, единицы... Касса выдвинута до конца, в заднем отделении лежит то самое устройство с двухдолларовой купюрой. А если он знает, что это такое?
- Эту тоже? – уточняю я. Высокий рябой мужчина кивает, смотрит на меня, как на полную идиотку, но беззлобно. Для него это, возможно, работа, столь же привычная, как для меня – делать сэндвичи. Они неторпливо уходят, а я все еще стою на месте. Хозяин сегодня здесь, он сейчас чинит морозильник. Нужно пойти и сказать ему... что? Прямо так зайти и ляпнуть «нас ограбили»? Существует ли правильный способ сообщения таких новостей? Остановиться посреди комнаты и картинно брякнуться в обморок? Закатить истерику? Я не больше умею закатывать истерику, чем драться с грабителями. Кажется, что тут нужен какой-то особый тон голоса, выражение лица, жесты. Или хотя бы вступление, две-три фразы, подводящие дело к главному.
- Вы знаете, - говорю я, заходя внутрь, - к нам сейчас, наверное, приедет полиция.
- Что такое? – спрашивает хозяин, не поворачивая головы. Не потому, что он невежлив –просто очень занят происходящим в глубинах поломанной морозильной камеры.
- Нас ограбили.
Он выглядывает наружу, смотрит на меня слегка ошалелым взглядом. Наверное, так выглядела я сама пять минут – не более пяти минут, честное слово – назад, когда покупатель сообщил мне, что у него под курткой пистолет. Я улыбаюсь. Вот что, скажите пожалуйста, смешного в этой ситуации? Это нервы, наверное. Хозяин, однако, не принимает мои слова за шутку – он знает меня не первый день, и полной идиоткой я не числюсь.
- Он мне сказал, - сбивчиво говорю я, - что у него пистолет и что он хочет все деньги из кассы. Я отдала ему деньги, ну и те два доллара тоже отдала.
- Oh well, - разводит руками хозяин, и я понимаю, что он сейчас чувствует примерно то же, что и я: он тоже не знает, какова социально приемлимая реакция на такую новость. – С тобой все в порядке? – спохватывается он. Я киваю. В столовой тем временем звякает колокольчик, открывается дверь. Я выглядываю. Двое полицейских заходят осторожно, очень осторожно – когда их вызывают так, через сигнализацию, это может означать, что грабители все еще в помещении. Я машу им рукой, и хозяин открывает дверь, ведущую к нам внутрь.
«Один черный, другой белый, - напеваю я про себя, - два веселых гуся.» Можно было бы и вслух, они не понимают по-русски. Они – это два полицейских, словно сошедших с экрана политкоректных голливудских боевиков. Один черный, чернее ночи, видимо, сын эммигрантов, а не потомок рабов, к чьей крови в изобилии примешалась кровь белых плантаторов. Второй – белый, голубоглазый блондин. Оба не меньше шести футов роста, плечистые и совершенно неотразимые в своей униформе. Так не бывает, их специально, что ли, подбирали? Я все рассказываю, и один из них – черный – переглянувшись с партнером, уходит. Тем временем в магазине появляется хозяйка, ей уже позвонили.
- Ты в порядке? – спрашивает она. Я киваю. Наверное, да. Это побочный эффект моей молодости, или же признак глупости, или же пресловутый посттравматический шок, но я действительно в порядке, действительно спокойна.
Еще пятнадцать минут спустя «наш» полицейский, уже записавший все, что ему было нужно и даже съевший бесплатный сэндвич, вдруг говорит, перекинувшись парой слов по рации:
- Они там нашли человека, подходящего под описание. Поехали, попробуешь опознать.
- Я поеду с ней, - говорит хозяйка.
Вы думаете, в Америке опознание– это обязательно комната с четырьмя похожими людьми, стекло с односторонней видимостью, адвокат обвиняемого рядом? Иногда это просто заднее сиденье полицейского автомобиля, и подозреваемый, в свете фар беседующий с полицейским.
- Это он? – спрашивает, заглядывая в машину, «ариец.»
- Похож, - говорю я. Об этом не принято говорить, но наука утверждает, что человека другой расы всегда труднее узнать. Индивидуальные черты стираются за общими, присущими расе. Другими словами, «они все на одно лицо.» Как я могу быть уверена? А вдруг я ошибусь? Словно прочитав мои мысли, полицейский уточняет:
- Ты должна быть совершенно уверена.
Я смотрю на широкощекое лицо, отливающее мокрым бархатом в свете фар. Стой он сейчас в комнате за стеклом, в ряду еще четверых похожих, вряд ли я узнала бы его – но он разговаривает, что-то объясняет полицейскому, я не слышу слов, но узнаю мимику.
- Это он, - говорю я, - я уверена.
Полицейский кивает, выбирается из машины. Мы уезжаем, и я пропускаю знаменитое «вы имеете право хранить молчание.»
- Тебе придется поехать в участок, - говорит полицейский, когда мы возвращаемся в магазин. – Я понимаю, что ты, наверное, боишься, но...
- Я не боюсь, - говорю я. Это не бравада – я действительно не боюсь. Мне двадцать лет. Я никогда раньше не была в полицейской машине – теперь я знаю, что между задним и передним сиденьями у них решетки, а задние двери не открываются изнутри. Это интересно! Я никогда не общалась – вот так, на равных – с полицейскими. Это – приключение! Не то чтобы я не понимала серьезности происходящего – но ведь ничего не случилось, все позади, и я снова верю в собственное бессмертие.
- Мы поедем с ней, - снова говорит хозяйка, и её муж кивает.
- Вы родственники?
- Нет, но... она еще новая в этой стране, она плохо говорит по-английски. Да и машины у неё нет, а мы потом отвезем её домой.
Я смотрю на них с благодарностью. Мне действительно не страшно, но немного одиноко. И машины у меня нет, хотя права я уже получила, совсем недавно. Скоро попробую купить какую-нибудь развалюху, а пока что в вечернюю смену тот, кто со мной работает, подвозит меня домой. Если со мной работает подружка, у которой тоже нет машины – то хозяин приезжает к закрытию и отвозит нас обеих, благо мы живем в одном доме. Каждый раз я чувствую себя неловко, но он только пожимает плечами: мол, не оставлять же двух девчонок ночью в таком районе.
Вот и сегодня со мной в полицейской машине едет только хозяйка – хозяин сначала отвозит домой мою подругу, не тащить же и её в участок. Мы с хозяйкой проходим мимо высокой стойки, за которой сидит ночной дежурный, мимо «аквариума» - небольшой комнаты с прозрачными стенами, где на скамейке отсыпается бездомный. Нас заводят в небольшую комнату, где мы ждем детектива. Ждать приходится долго. Хозяйка закуривает. Невысокая худенькая женщина лет сорока, одетая в униформу, чуть морщится, проходя мимо, но ничего не говорит.
- Вы не возражаете? – спохватывается хозяйка, обращаясь к другому полицейскому.
- Я? Вообще-то тут нельзя курить, но мне не мешает.
- Вашей коллеге было неприятно, мне показалось.
- А, это. Видите ли, она несколько лет назад была ранена, и потеряла одно легкое.
- Это не шутка, - качает головой хозяйка и гасит сигарету. - Кстати, вы не знаете, у этого арестованного действительно был пистолет?
Полицейский смотрит в какую-то бумагу, качает головой.
- Не было. Только нож. Но это ничего не значит: если угрожал пистолетом, пойдет за вооруженное ограбление.
Оказывается, мне нужно будет идти в суд. Еще оказывается, что я все-таки полная дура: я даже и не думаю, что это может быть как-то опасно, пока меня не начинают в этом разубеждать.
- Ты не бойся, - говорит мне хозяйка, - тебя будут пугать знакомые, что, мол, не надо в суд ходить, мол выйдет – отомстит. Это не тот случай. Это не мафия, это просто местный идиот. А если ты не пойдешь – его придется отпустить, и вот тогда он снова к нам придет. Оно тебе надо? Если бы это был итальянец, я бы сама сказала тебе – сиди тихо и никуда не ходи. А этот, видно, просто был должен денег второму, за дозу, что ли, вот и зашел к нам.
- Тоже способ, - пожимаю плечами. Некоторые в банк ходят за деньгами. Некоторые – с пистолетом в магазин.
- Я, возможно, не смогу поехать с тобой в суд, - говорит хозяйка, - так что ты, когда получишь повестку, позвони и попроси, чтобы за тобой приехали. Не вздумай ехать автобусами, это очень плохой район.
- Неужели хуже нашего?
- Гораздо!
Она здесь уже тридцать лет – старая эммиграция, первая волна, в то время в Иллинойсе не было таких социальных программ, как сейчас, и ты либо работал, либо голодал. Её муж пошел работать на третий день после приезда в страну. У неё двое взрослых детей, хотя самой ей не больше сорока. Она знает, что к чему. Уж во всяком случае лучше, чем я.
За месяц до суда к нам в магазин приходит адвокат подсудимого. Усталый мужчина средних лет в деловом костюме, выделенный государством защитник. Мы пускаем его, я отвечаю на вопросы – вообще-то я не обязана, я знаю, но мне не жалко, да он и не спрашивает ничего такого, чего уже нет с моих слов в протоколе.
- Между нами говоря, я думаю, что он виновен, - говорит адвокат, - но я должен делать мою работу. Если что, не обижайся на меня, - говорит он мне, - если я в суде буду говорить с тобой так, будто не верю тебе. Не принимай на свой счет. Он мой клиент, я должен его защищать.
Когда приходит время суда, за мной присылают полицейского в штатском. Мы едем долго, через районы, заросшие роскошной зеленью, с домами, хранящими остатки былой роскоши. Я вспоминаю Фитцжеральда – он писал о Южной части Чикаго, где живут богачи. Как все изменилось! Некоторые дома демонстрируют явные следы пожаров. В большинстве окон нет стекол. Никто их не чинит, никто не пытается вернуть району былое величие – люди, которые согласятся снимать квартиру в этом районе, уже через месяц перестанут платить рент, и хозяин разорится.
- Я еще помню время, когда это были хороший богатый район, - говорит полицейский. Ему уже за пятьдесят, он родился и вырос в Чикаго. Мы, наконец, приезжаем, он провожает меня до комнаты, где сидит еще несколько человек, и просит подождать. Через пару минут возвращается:
- Сейчас придет помощник прокурора и скажет тебе, что делать дальше. Меня позовут, когда нужно будет отвезти тебя назад. Удачи!
Я жду, сидя на длинной деревянной скамье. У другой стены на такой же скамье сидит полицейский, рядом парень в наручниках. Они беседуют, спокойно и дружелюбно, словно приятели в субботу за бутылкой пива. Заходит помощник прокурора – молодой парень. Оглядывается по сторонам, видит меня – других женщин тут нет, не перепутаешь. Представляется и зовет за собой. Стоит нам выйти из комнаты, он поворачивается ко мне и говорит извиняющимся голосом:
- Извини, я не знал, что там будет арестованый. Пойдем, подождешь в моем кабинете.
Арестованый меня не смущал, но помощник прокурора явно чувствует себя виноватым. Мы приходим в его кабинет, где уже сидит один из полицейских, приезжавших в тот вечер на вызов сигнализации. Не «ариец», а второй, черный. Мы здороваемся, я сажусь. Помощник прокурора опирается на стол, немного наклоняется и говорит:
- Прошло время со дня ограбления, ты уверена, что узнаешь его?
Я не уверена, но киваю. Он убирает руку со стола, и под ней я вижу фотографию – маленькую, паспортную.
- Это на всякий случай, освежить твою память, - говорит он, и, дождавшись от меня кивка, вновь прячет фотографию.
- Он полный идиот, этот грабитель, - говорит полицейский. – Когда мы его арестовали, он заявил, что это должно быть не вооруженное ограбление, а полувооруженное.
- Что, что? – смеется помощник прокурора.
- Полувооруженное, потому что на самом деле пистолета у него не было, а был только нож.
Они смеются. Я тоже. Полувооруженное ограбление – это действительно звучит как «наполовину беременная.»
- Ну что, - спрашивает полицейский, просто чтобы поддержать разговор, - вас там больше не грабили в вашем магазине?
- Два раза с тех пор, - отвечаю я.
Его глаза округляются на мгновенье – он ведь пытался пошутить. Затем он смеется:
- Всего два раза? Какой тихий район!
Я не шучу. Второе ограбление происходит так: хозяйка стоит у кассы, принимает деньги, открывает кассу, парень подскакивает, опираясь на прилавок, перегибается, выхватывает из кассы деньги – три двадцатки – и вылетает в дверь. На следующий день в магазине появляется видеокамера и магнитофон с кассетой. А еще через месяц очередной грабитель уволакивает всю кассу. Его находят в ближайшей аллее, спящим рядом с пустой разломанной кассой.
- Ему не хватало на дозу, - делает вывод полицейский, - в таком состоянии они что угодно могут сделать.
Через полчаса ожидания мне говорят, что выступать в суде мне не придется – преступник согласился признать себя виновным в обмен на сокращенный срок. Ему дали пять лет.
- Не думай, что ты зря сюда моталась, - говорит полицейский, - они, как правило, ждут, придет ли свидетель в суд. Если нет – их должны отпустить. Мы уже позвонили тому парню, который отвезет тебя домой – посиди пока тут в корридоре.
Я выхожу в корридор. Дверь в соседний кабинет открыта, и трое работников что-то обсуждают на пороге. Громкий смех. Одна из них выходит из кабинета с сумкой в руках, бросает на меня быстрый взгляд и вдруг останавливается.
- Здравствуй! Ты меня узнаешь?
Да, узнаю. Это одна из наших «приличных» посетителей в сабвее, из тех, кто работает поблизости и заходит к нам в ланч. Она-то что тут делает?
- Я общественный защитник, - говорит она, - я тут сегодня по делу. С тобой все в порядке?
- Все в порядке, - говорю я, - я свидетель. Жду, пока меня отвезут домой.
Она неуверенно хмурится, переваривая мой английский, заглядывает в кабинет, из которого я только что вышла, что-то спрашивает. Видимо, ответ её успокаивает, потому что она, попрощавшись, уходит. Я задумчиво смотрю ей вслед. Что ей до моей судьбы? Кто я такая? Иммигрантка, пару раз в неделю делающая для неё сэндвич. А вот поди ж ты.
- Ну что? – спрашивает меня хозяин на следующий день. Я рассказываю.
- Пять лет? – переспрашивает он. – Немного. Если будет хорошо себя вести – выйдет через три. А если пойдет в школу – то и вовсе через год-полтора.
- В какую школу? – удивляюсь я.
- Есть классы при тюрьме, для тех, кто школу не окончил. Можно поучиться и сдать на эквивалент.
- Откуда вы все это знаете? – не выдерживаю я. – Все эти подробности, кого и за что судят и что с ними потом происходит.
Он вздыхает.
- Я же работаю с ними, - поясняет он, - я же начальник на заводе над двумя десятками таких, как этот парень. У каждого второго хоть один родственник, да в тюрьме. Ну и народ, не перестаю удивляться. – Он вздыхает еще раз. – А думаешь, если в таком гетто вырос, легко уйти?
Вы думаете, это событие из ряда вон, я искалечена на всю жизнь и теперь буду шарахаться от каждой тени? Ерунда. Шарахаться от теней я научилась много лет спустя, не раньше, чем такие районы стали для меня экзотикой. Сейчас я уже привыкла к скучным безопасным пригородам. Иногда я проезжаю по той улице, все такой же грязной, неоднократно отремонтированной, но не ставшей от этого лучше – в Чикаго, как известно, два сезона, зима и ремонт дорог. Сабвей, дважды сменивший хозяев, все еще не вышел из бизнеса.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2008-04-11 09:11 pm (UTC)Очень классная зарисовка! А почему им не подошло?
no subject
Date: 2008-04-11 09:26 pm (UTC)submarine тоже есть. большинство людей не заморачиваются деталями и говорят просто "саб" :))
no subject
Date: 2008-04-11 09:34 pm (UTC)no subject
Date: 2008-04-11 09:36 pm (UTC)no subject
Date: 2008-04-11 09:29 pm (UTC)no subject
Date: 2008-04-11 09:35 pm (UTC)no subject
Date: 2008-04-11 10:41 pm (UTC)А серьезно - хорошая зарисовка. Измельчала в Чикаго мафия со времен дона Корлеоне, измельчала...
no subject
Date: 2008-04-11 11:31 pm (UTC)Это не мафия была. Желающим посмотреть на мафию стоит сходить познакомиться с мэром... или в музей Капоне на экскурсию...
no subject
Date: 2008-04-12 12:10 am (UTC)На самом деле это такой гречневый блин с содержимым.
Да, свой тринадцатый округ начинает казаться безопасным. Хотя живу я просто классно - с одной стороны морг, с другой камерунское общежитие...
no subject
Date: 2008-04-12 12:47 am (UTC)Хуже всего, что вся эта экзотика быстро надоела, поскольку ничего интересного в ней, собственно, не было, пьянь и пьянь...
no subject
Date: 2008-04-12 12:48 am (UTC)no subject
Date: 2008-04-12 07:42 am (UTC)no subject
Date: 2008-04-13 02:12 am (UTC)no subject
Date: 2008-04-13 08:07 am (UTC)no subject
Date: 2008-04-12 07:41 pm (UTC)no subject
Date: 2008-04-13 02:11 am (UTC)К нам как-то какие-то израильтяне заходили, но они попроще были, просто сыр попросили не класть. Ну и ветчину, соответственно, не заказывали :)))