Язык народа моего
Nov. 30th, 2009 10:52 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jgofriС мини-прозы. 9-е место :)
Мне ни разу не пришло в голову спросить его имя. Про себя я называл его Седым - волосы и брови действительно были белоснежными, как у глубокого старика, хотя выглядел он немногим старше меня. Это врожденное, сказал как-то он, и теперь я ему верю, а тогда мне было наплевать.
Впервые я увидел его в горной деревушке, куда нас отправили производить впечатление на местных - ни во что особо не лезть, просто побродить вокруг на случай, если кого-нибудь из крестьян вдруг одолеет тоска по свободе и он решит притвориться, будто дедовская коса - это военная сабля. Напрасная тревога - местные жители тосковали молча и смирно, словно овцы за пару дней до превращения в колбасу. В деревне было всего семей двадцать, от силы - двадцать пять, крохотные домики, каменистые поля, засаженые нелепыми местными злаками. Женщин здесь на улице видно не было совсем, да и мужчины старались лишний раз не попадаться на глаза. Старейшина поселил меня в своей лачуге, более просторной и менее загаженой, чем прочие, а сам с домочадцами перебрался на время в дом дочери. Когда они, кланяясь и часто извиняясь, спешно собирали необходимое, я заметил высокого седого мужчину, который, единственный из всего семейства, не спешил и не суетился. Повесив на плечо дорожный мешок, он стоял, прислонившись к притолоке, и спокойно наблюдал за прочим семейством. Я глянул ему в лицо и понял, что он вовсе не старик, да и вряд ли из местных.
- А это кто? - нахмурившись, спросил я старейшину через переводчика. Еще не хватало наткнуться на какого-нибудь газетчика!
- Это мой гость, господин, - поспешно забормотал старик, - он живет у нас уже три месяца, учит наши песни и сказки. Пожалуйста, господин, не убивайте его! Гость, убитый в доме хозяина, принесет несчастье всему нашему роду.
- Так он не из твоей деревни?
- Нет, он пришел издалека, даже языка нашего не знал поначалу.
- Не знал языка, но пришел записывать сказки и песни? Эй, ты, - обратился я к гостю по-французски, - ты кто такой?
- Я собираю устный фольклор, - моментально ответил человек. Говорил он с едва заметным акцентом, который мне не удалось распознать. - Местный язык и обычаи очень самобытны и отличаются от прочих, и я надеялся собрать достаточно материала для книги, пожив здесь немного.
Я пожал плечами и кивнул старейшине и прочим на дверь, те торопливо вышли, Седой последовал за ними. Один из моих ребят, вопросительно взглянул на меня.
- Не сейчас, - обронил я, - подожди пару дней. И желательно, чтоб никто не видел.
Этот писака с честными глазами в чем-то врал, и я не собирался тратить впустую время, выясняя, в чем именно. Однако, на следующее утро Седого в деревне уже не было. Старейшина, как выяснилось, не знал, откуда именно пришел гость, лишь повторял, какой он умный и как быстро выучил их язык.
Ушли мы из деревеньки месяц спустя, так и не сделав ни одного выстрела. И вовремя - приближалась зима. Снегу тогда навалило столько, что сошедшая с гор лавина смела, словно метлой, и эту деревню, и три соседних.
Во второй раз я встретил Седого в почти такой же деревне, только на тропическом островке в Карибском море. Здесь он жил в небольшой хижине, которую построили ему туземцы, а я - в шикарной гостинице в двух шагах дальше по пляжу. Я был в отпуске, так что вместо двух десятков потных и плохо выбритых мужчин меня сопровождала хорошенькая пустоголовая девочка, пожелавшая в тот день отправиться за сувенирами на местный рынок. Пока она перебирала огромные раковины, самодельные бусы и прочий подобный хлам, я отошел в сторону, доставая пачку сигарет, и буквально натолкнулся на старого знакомца. Узнал я его сразу, у меня отличная память на лица - и понял, что он тоже меня узнал. Впрочем, что с того? Тогда он не успел увидеть ничего серьёзного, а сейчас я и вовсе в отпуске, легально и с надежными документами.
- Собираешь фольклор? - поинтересовался я, предлагая ему сигарету.
- Да, - ответил он, - спасибо, я не курю.
- Давно здесь?
- Месяца четыре. На днях уже собираюсь уезжать.
- Что, весь фольклор уже собрал? - хохотнул я, но Седой неожиданно серьёзно кивнул:
- Всё, что имело значение. Мне главное - выучить местный язык, стихи и песни - лишь способ это сделать.
- Материал на книгу уже собрал?
- Признаться, - ответил он, помедлив, - я не собираюсь издавать никаких книг - мне просто нравится учить редкие, полузабытые языки. Вы ведь не поверили бы мне, скажи я это в нашу прошлую встречу? Я так и думал...
- Зачем тебе это? - лениво спросил я. Почему-то на этот раз я поверил ему безоговорочно, должно быть он и впрямь говорил правду.
- Считайте это экзотическим хобби. Кто-то собирает марки, кто-то - монеты, почему бы мне не собирать языки?
Между тем, моя временная подружка закончила торговлю и подошла к нам, счастливая, увешаная всеми видами бус: из мелких раковин, из кусочков крашеного коралла, из резных деревянных бусин и семян местных деревьев.
- Представляешь, - затараторила она, -, сегодня вечером на берегу будет какое-то туземное праздненство, они будут жечь костры и петь песни, и еще что-то делать, я не смогла понять его пиджин - давай пойдем, а?
Я ухмыльнулся. Скорее всего, "еще что-то" подразумевало щедрую затяжку ганжи, что обещало мне еще более приятную, чем обычно, ночь.
- А вы будете вечером? - обратилась девочка к Седому, который по-прежнему стоял рядом.
- Непременно, - кивнул он, - жители настаивали на этом. Я, видите ли, завтра покидаю деревню, и они хотели как следует со мной попрощаться. Приходите и вы.
Мы пришли, и оказались единственными белыми на берегу в ту ночь. Я хотел было сказать: "кроме Седого", но я не вполне уверен, можно ли его отнести к представителям белой расы. Хотя и к черным его было бы затруднительно приписать, да и на азиата он не похож. Бывают такие люди - словно сами по себе. Тем вечером на берегу действительно было весело. Негромко, но ровно били барабаны, на кострах жарилась свежая козлятина; как я и предполагал, нам предложили по самокрутке, от чего стало еще веселей, и все кончилось тем, что я завалил мою блондинку прямо на мокрый песок, лишь чуть-чуть отойдя в сторону от всеобщего веселья.
На следующий день Седой действительно исчез из деревни. Я провел в гостинице еще две недели. В эту деревню мы больше не ходили, хотя пару раз навестили соседние - везде одинаковые рынки, раковины и бусы. В конце второй недели погода стала портиться, да и девочка начала надоедать, и я счел за лучшее уехать.
Еще неделю спустя обрушившееся на остров цунами не оставило ни следа ни от гостницы, ни, тем более, от туземных деревушек. Узнав об этом, я задумался - надо же, какое совпадение! - но для выводов было еще слишком рано.
Наша третья встреча была отнюдь не столь мирной: в кочевье на Ближнем Востоке, куда мы ворвались среди ночи. Ничего личного: просто неподалеку была перспективная скважина, а земля, как назло, принадлежала не тем людям. Племя было малочисленным и кочевым, и не желало ни продавать землю соседям, ни разрабатывать месторождение. Пойти войной на единоверцев никто из соседей не решался, слишком явной была бы настоящая цель. Как раз тот случай, когда принято нанимать меня и моих ребят.
Кочевники сражались храбро, отчаяннсо, я потерял в ту ночь восемь человек - это немало, я редко теряю больше двоих. Разумеется, у этих людей всё равно не было шанса, и они это прекрасно знали, просто пытались по старинному обычаю увести с собой как можно больше врагов. Я понимал это, и в чем-то даже жалел этих несчастных кочевников: в другом мире мы могли бы стать друзьями. Как я сказал, ничего личного.
Седого я увидел, когда мы прочесывали палатки, добивая выживших. Я запретил ребятам развлекаться: этот противник заслуживал уважения, даже женщины и дети. Выстрел в лоб, быстрая и легкая смерть. Наткнувшись в последней палатке на спокойный взгляд, я почти не удивился, как будто ожидал его тут встретить. Он был один, и безоружен - пожалуй, единственный в этом селе безоружный человек - но не выглядел испуганым или отчаявшимся.
- Не стреляй, - спокойно попросил он.
Сам не знаю, почему я не спустил курок - не в моих привычках оставлять свидетелей.
- Снова редкий язык? - усмехнулся я.
- Да. Это племя говорило на своём, совсем не похожем на соседские, - ответил он так, словно бы мы встретились в кафе на Пикадилли.
- Прости, парень, - покачал я головой, - боюсь, мы только что превратили этот язык в мертвый.
Седой покачал головой:
- Я успел выучить его, хотя и не полностью. Я теперь единственный человек, говорящий на их языке, и я сохраню его... если, конечно, ты мне позволишь.
Я поколебался, но что-то говорило мне, что человек этот неопасен. И было еще что-то... словно убить этого человека было запретно, хуже, чем всё то, что мне приходилось делать до сих пор. Я привык доверять своему чутью, оно не раз спасало мне жизнь. Отведя дуло в сторону, я кивнул:
- Прощай. И выбирай языки побезопаснее: в следующий раз я могу быть не столь добр.
- Обычно я успеваю уйти вовремя, - спокойно, как о чем-то самом обыкновенном, ответил мне Седой, - но иногда ошибаюсь.
Слова были странными, но времени разбираться у меня не было.
В следующий десяток лет я встречал его примерно раз в год - полтора. Однажды я действительно встретил его на Пикадилли, мы зашли в кафе и выпили вместе по чашке кофе. Говорили мы о книгах, о языках, о коллекционерах - ни словом не упоминая обстоятельства прежних встреч, словно в последний раз виделись на том тропическом пляже, где стучали барабаны и жарилось на углях козье мясо.
- Сколько же языков ты знаешь? - спросил его я.
- Десятки. Я не веду подсчет.
- Ты странный коллекционер.
Он лишь улыбнулся.
- Ты когда-нибудь возвращаешься туда, где был раньше? - повинуясь внезапному наитию, спросил я.
- Иногда, - сразу ответил он, - когда это возможно. Но если так бывает, то лишь много лет спустя.
- Забавно, должно быть, - подумал я вслух, - владеть языком, который больше никогда не прозвучит вслух.
Он отрицательно покачал головой, но промолчал. Мы допили кофе и разошлись в разные стороны, чтобы снова встреиться полгода спустя в джунглях Амазонки, где жило никому не известное индейское племя. Или это было в африканской пустыне? У Седого действительно было потрясающее чутье - он почти всегда успевал улизнуть до того, как становилось действительно жарко. Я даже стал этим пользоваться - если Седой вдруг исчезал из деревни, значит, нужно было в течении недели-другой ожидать крупных неприятностей.
Понимал ли я уже тогда, что он из себя представляет? Догадывался. Но меня это никак не заботило и не касалось - до тех пор, пока я не встретил его у себя дома.
Да, у меня был дом. Туда я возвращался каждые два года, чтобы обнять жену и, уходя, оставить ей еще одного ребёнка. Туда же возвращался и весь мой отряд - мы все были из одного села, из одного рода. Где бы мы ни были, на чьей бы стороне не сражались, всё это было лишь ради денег - наша верность принадлежала этому селенью в горах. Наши предки выбрали для него хорошее место: отвесные скалы с двух сторон, столь же отвесная пропасть – с третьей, и лишь с одной стороны по скалам можно было пробраться вверх, осторожно ступая по козьей тропинке. В старину, когда между селеньями в этих краях не смолкали битвы, один человек мог, стоя в начале тропы, оборонять деревню от целой армии.
Едва войдя в село, мы рассыпались по домам. Здесь, пожалуй, было единственное место на земле, где мы чувсвовали себя в безопасности. Я вошел в дом моего брата, и когда навстречу мне поднялся Седой, сердце моё оборвалось.
- Уходи, - произнес я вместо приветствия.
- Хорошо, - кивнул он, - если ты так хочешь.
Он направился к двери, но я схватил его за плечо, когда он проходил мимо.
- Сколько ты здесь?
- Три месяца.
Три месяца! Обычно этого вполне хватало ему, чтобы выучить любой язык. Иногда он задерживался на пару недель дольше. Значит...
- Ты решил добавить мой язык к своей коллекции?
- Да. Ты ведь сам знаешь, лишь несколько окресных сел говорят на этом языке, в прочих...
- И когда ты собирался уезжать?
- Через месяц.
Я кивнул:
- Это хорошо. Значит, время у меня еще есть. Пойдем.
Брат, впервые за весь разговор, вмешался:
- Этот человек - мой гость...
- Этот человек приносит гибель тому, кто впускает его под свой кров, - ответил я, - он дурной гость.
- Это не так, - вскинулся Седой, и в первый раз за все годы я увидел в его глазах беспокойство. Я не стал вступать с ним в спор - молча вывел за дверь и потащил к окраине, не слушая того, что он пытался мне сказать:
- Послушай, ты неправ. Я никогда никому не причиняю зла, я всего лишь предвижу то, что и без меня вот-вот свершится.
- Не зря говорят, - усмехнулся я, - что колдуну не под силу предсказать собственную смерть. Послушай, мне все равно, что ты такое, откуда взял свою странную силу и зачем тебе все это нужно, но если ты думал, что я позволю тебе погубить мой собственный народ, ты ошибся.
Чутье, как и прежде, пыталось подсказывать мне, что этого человека нельзя убивать... но я заставил его заткнуться. Да и не сам ли колдун внушал мне эту мысль?
- Мы пришли, - сказал я, подведя его к обрыву. - Я бы позволил тебе помолиться, да боюсь, ты используешь время для какого-нибудь проклятья.
- Нет! Ты не можешь, ведь все... - но я не дал ему времени закончить фразу. Мало ли какую силу могли иметь предсмертные слова колдуна?
Я сбросил тело вниз, вернулся в деревню, велел брату срочно собрать стариков.
- Человек, живший три месяца в этом селе - колдун, - сказал я им сразу. - Я видал его и раньше. Бывают колднуны, которые отбирают душу у человека через его имя или образ, а этот мог отобрать душу у целого народа, если народ не был слишком большим. Все, чей язык он успевал выучить, погибали в течении месяца.
Старики моей деревни хорошо знали, что такое колдовство. Они выслушали меня и согласились во всем. Через неделю жители, вздыхая, но покоряясь, покинули село, унося с собой всё, что можно было унести. Я отвел их в место в долине, принадлежащее теперь мне: кусок земли, через которую протекала небольшая речка. Земли было немного, но я собирался со временем выкупить еще немного у соседей. Я понимал, что жизнь внизу будет для них непривычной, но не хотел рисковать, вновь поселив их в горах. Чем больше, думал я, их жизнь будет отличаться от прежней, тем труднее будет проклятью колдуна разыскать их.
Через месяц сошедший с гор сель слизал со склонов дома, в которых прежде жил мой род. Тогда же погибли и два соседних села, говорившие на нашем языке. Я оплакал их и надеялся, что проклятие насытилось. Увы, я недооценил силу колдуна.
Поначалу всё было, как прежде. Жизнь в долине была легче, чем в горах. Земля родила лучше, козы и овцы множились все быстрее, за водой не приходилось бегать к горному потоку. Соседи были дружелюбны, и, казалось, не было больше необходимости в защите, ради которой моё племя столько лет жило в непроходимых горах. Спустя четыре года сын моей сестры взял в жены девушку из соседней деревни, за ним последовали другие. Каждый раз, возвращаясь, я попадал в немного другое село, чем оставлял.
Я поздно понял, что проклятие обмануло меня, заманило в ловушку: да, мои люди выжили, но племя погибало! Пятнадцать лет спустя, когда я уже начал подумывать о том, чтобы отойти от дел и поселиться дома, половина детей в моей деревне уже не говорила на языке своих предков. Что я мог сделать? Пожелай я даже вновь увести их в горы, кто пошел бы за мной? Земля, на которой они жили, все еще принадлежала мне, я мог бы выгнать их – но этим лишь ускорил бы неизбежное. Они не вернулись бы в горы, но рассыпались бы по окресным селам, став частью новых родов.
Быть может, подумал я, то, что сделал один колдун, сумеет исправить другой?
К тому времени под моим началом было уже четыре отряда, но сам я больше не ходил с ними. Ребята прекрасно справлялись без меня, я лишь находил им заказчиков. Денег у меня было более чем достаточно, и я, сняв себе небольшую квартирку на окраине Парижа, принялся за поиски. В городе оказалось полно чертовых шарлатанов, но удалось отыскать и несколько настоящих ведьм. Ни одна из них не сумела разглядеть проклятия, но обе подтвердили, что мой народ вскоре перестанет существовать, растворившись в других. Они не смогли мне помочь.
Третья ведьма, которую на нашел через двух первых, оказалась совсем девчонкой, достаточно молодой и привлекательной, чтобы понравиться мне. Она была хорошо сложена, тоненькая, длинноногая, с небольшой упругой грудью – вполне в моём вкусе. Она разложила карты и с уверенностью сказала всё то же: что проклятья нет и что от судьбы не уйти. Я настаивал. Она пожала плечами и предложила прийти через месяц и задать другой вопрос, потому что на этот иного ответа не будет. Почему через месяц? Она никогда не раскладывает одному и тому же человеку чаще, чем раз в месяц. А как насчет кофе? Нет, кофе она не пьет. Вот чай – другое дело.
Я редко имел дело с такими, как она – женщинами, которые сами выбирают себе мужчин. Когда-то я считал их всех шлюхами, позже понял, что это не так – просто была, оказывается, совсем другая категория женщин помимо тех двух, о которых я знал с отрочества. С такими женщинами могло быть интересно, но они требовали времени и значительных усилий. Кроме того, они порой могли быть опасны. Жена, родившая мне здоровых детей, у меня уже была; для развлечения же я предпочитал шлюх. Это, впрочем, не означало, что я не был способен понравиться такой женщине, несмотря на разницу в возрасте. Чай, печенье, бокал хереса вечером, прогулки в парке, завтраки вдвоём на балконе моей квартирки. Она действительно не лгала, говоря, что мне придется ждать месяц. Но достала карты черз две недели.
- Это не тебе, - пояснила она, - это мне. Про тебя. Твой вопрос еще должен созреть, а мой - совсем про другое.
Она не сказала мне, про что – лишь попросила вытянуть карту из колоды, положила в центр стола и принялась выкладывать вокруг неё остальные. Я наблюдал за тем, как тревожно сошлись над переносицей её брови, как приоткрылись губы, как сжались вновь, и понимал, что она действительно видит в картах мою жизнь. Я ждал. Вдруг ведьма одним движением сбросила со стола все карты и вскочила на ноги:
- Это ты! Ты убил его!
Девочка метнулась к двери, но я успел перехватить её. Я не сразу понял, о ком она говорит, но это было неважно – я не мог сейчас отпустить её. Одной рукой я обхватил её поперек туловища, прижимая к себе, а другой зажал рот. Она брыкалась, мотала головой, и я неожиданно испытал сильнейшее возбуждение пополам со злостью. Толкнуть её сейчас к столу, крепко придавив ладонью шею, навалиться сзади, задрать юбку... Я представил, как её голова прижимается щекой к деревянной столешнице, как в бессильной ярости смотрит на меня её глаз, как бьется подо мной тонкое тело. Она не могла в этот миг не почувствовать, чего я хочу, и, должно быть, испугалась еще больше. Я сдержался, позволил себе лишь немного подразнить её: склонился к её затылку и поцеловал в пробор.
- Не бойся, - сказал я, - я тебе ничего не сделаю. Успокойся же, нам надо поговорить.
И тут, глядя ей прямо в макушку, я заметил то, чего не видел раньше. Корни волос, которые я наивно считал рыжими от природы, были белоснежны.
Когда я вновь обрел способность соображать, то почувствовал, что её тело бессильно висит в моих руках. На мгновенье я решил, что убил её – но она была жива, только в обмороке. Должно быть, я слишком сильно сжал руки, и она начала задыхаться. Я положил её на разобраную постель, достал моток веревки и быстро связал ей над головой запястья, привязав их к спинке кровати. Она пришла в себя, когда я связывал ей ноги, но не стала вырываться – видимо, поняла бесполезность таких попыток.
- Кто ты? – спросил я, закончив и усевшись рядом. – Тоже собираешь редкие языки?
Она молчала.
- Послушай, - сказал я как можно спокойнее, - мне, в сущности, плевать, кто вы такие и чего хотите. Но я должен спасти мой народ, и ты поможешь мне в этом.
- Тебе никто не поможет, - холодно сказала она.
- Ты нравишься мне, - сказал я, - действительно нравишься. Мне не хочется делать тебе больно.
Она закрыла глаза. Ведьма или нет, она была всего лишь девчонкой, молодой девчонкой, недавно начавшей жить. Умирать ей не хотелось.
- Расскажи мне всё, - сказал я.
Она молчала; на висках заблестели мокрые дорожки. Я вдруг подался вперед и погладил её закинутую за голову руку, от локтя к подмышке. Она чуть вздрогнула, но ничего не сказала. Моя рука скользнула к груди. Девочка задышала чаще, и я, повинуясь наитию, лег рядом, вытянувшись вдоль её тела. Продолжая ласкать её, я прошептал ей в ухо:
- Ты знала его?
- Нет, - так же тихо ответила она, - я была еще ребёнком, когда он... когда ты его...
Расслабившееся было тело снова напряглось, и я поспешил обнять её, коснулся губами щеки.
- Расскажи мне, кто вы такие? – попросил я. Пожалуй, она могла бы долго молчать даже под пытками, она была из упрямиц – но ласки не выдержала:
- Хранители. Мы знаем, когда должен погибнуть народ, и мы берем его язык, чтобы сохранить его. Иногда, много лет спустя, его получается вернуть. Бывает ведь так, что народ выживает или возрождается; а еще бывает, что язык вдруг обретает вторую жизнь среди других людей.
- Ты знаешь много языков? – зачем-то спросил я. То, что она говорила, не укладывалось в голове, мне хотелось закричать, назвать её лгуньей, но я держал её в объятиях, и она прижималась ко мне, словно ожидая защиты.
- Нет. Всего три, кроме тех, что нужны мне для нормальной жизни. Я еще молода. Выучить язык каждый из нас может легко и быстро, но удержать его в себе целиком, когда погибает весь народ – это требует опыта и умения. Нас слишком мало, поэтому редко бывает, чтобы один и тот же язык учило несколько человек.
- А как же остальные языки? Ты ведь знаешь английский, французский, кажется, немецкий...
- Еще испанский и итальянский, - голос её уже был почти спокоен, - но это другое. Мы только говорим на них. Никому из нас не было бы под силу сохранить язык, на котором говорит столько людей. Если вдруг появляется такая необходимость, мы собираемся вместе. В последний раз так случилось много столетий назад, когда пал Рим.
- И часто бывает, что умерший язык оживает?
- Мы не называем их умершими. Они просто потеряны.
- И потом их находят?
- Иногда. Очень редко. Но часто удается привить один из старых, потеряных языков к новому, сильному. Это идет на пользу обоим.
- Часто, но не всегда?
Она помолчала.
- Если хранитель погибает, - сказала она наконец, - то все языки, которые он носил в себе и еще не успел привить или вернуть к жизни, погибают вместе с ним.
Мне вдруг стало очень холодно.
Мне случалось убивать и детей, и беременных женщин, но никогда - души целых народов.
- Откуда вы взялись?
Она открыла глаза и повернула ко мне лицо.
- А вы?
Я не нашелся, что ответить.
Некоторое время мы лежали молча. Я уже понял, что она не лжет, но не знал, что мне делать с этим новым пониманием.
- Ты поедешь со мной? – спросил вдруг я.
- Куда?
- Туда, где еще говорят на моём языке.
Она молчала. Я вновь провел рукой по её груди, но на этот раз она лишь досадливо поморщилась. Резко сев на кровати, я принялся разпутывать веревки на её щиколотках, затем – на руках. Покончив с этим, я молча поднялся, оделся и отправился бродить по улицам.
Вернулся я за полночь. Ведьма ушла, как я и думал. Оставалось только сесть на пол и завыть от тоски.
Она появилась у меня на пороге две недели спустя, с дорожной сумкой на плече и колодой карт в ладони.
- Прошел месяц, - сказала она, не здороваясь и проходя в комнату, - ты можешь снова обратиться к судьбе. Не ошибись на этот раз!
Мне ни разу не пришло в голову спросить его имя. Про себя я называл его Седым - волосы и брови действительно были белоснежными, как у глубокого старика, хотя выглядел он немногим старше меня. Это врожденное, сказал как-то он, и теперь я ему верю, а тогда мне было наплевать.
Впервые я увидел его в горной деревушке, куда нас отправили производить впечатление на местных - ни во что особо не лезть, просто побродить вокруг на случай, если кого-нибудь из крестьян вдруг одолеет тоска по свободе и он решит притвориться, будто дедовская коса - это военная сабля. Напрасная тревога - местные жители тосковали молча и смирно, словно овцы за пару дней до превращения в колбасу. В деревне было всего семей двадцать, от силы - двадцать пять, крохотные домики, каменистые поля, засаженые нелепыми местными злаками. Женщин здесь на улице видно не было совсем, да и мужчины старались лишний раз не попадаться на глаза. Старейшина поселил меня в своей лачуге, более просторной и менее загаженой, чем прочие, а сам с домочадцами перебрался на время в дом дочери. Когда они, кланяясь и часто извиняясь, спешно собирали необходимое, я заметил высокого седого мужчину, который, единственный из всего семейства, не спешил и не суетился. Повесив на плечо дорожный мешок, он стоял, прислонившись к притолоке, и спокойно наблюдал за прочим семейством. Я глянул ему в лицо и понял, что он вовсе не старик, да и вряд ли из местных.
- А это кто? - нахмурившись, спросил я старейшину через переводчика. Еще не хватало наткнуться на какого-нибудь газетчика!
- Это мой гость, господин, - поспешно забормотал старик, - он живет у нас уже три месяца, учит наши песни и сказки. Пожалуйста, господин, не убивайте его! Гость, убитый в доме хозяина, принесет несчастье всему нашему роду.
- Так он не из твоей деревни?
- Нет, он пришел издалека, даже языка нашего не знал поначалу.
- Не знал языка, но пришел записывать сказки и песни? Эй, ты, - обратился я к гостю по-французски, - ты кто такой?
- Я собираю устный фольклор, - моментально ответил человек. Говорил он с едва заметным акцентом, который мне не удалось распознать. - Местный язык и обычаи очень самобытны и отличаются от прочих, и я надеялся собрать достаточно материала для книги, пожив здесь немного.
Я пожал плечами и кивнул старейшине и прочим на дверь, те торопливо вышли, Седой последовал за ними. Один из моих ребят, вопросительно взглянул на меня.
- Не сейчас, - обронил я, - подожди пару дней. И желательно, чтоб никто не видел.
Этот писака с честными глазами в чем-то врал, и я не собирался тратить впустую время, выясняя, в чем именно. Однако, на следующее утро Седого в деревне уже не было. Старейшина, как выяснилось, не знал, откуда именно пришел гость, лишь повторял, какой он умный и как быстро выучил их язык.
Ушли мы из деревеньки месяц спустя, так и не сделав ни одного выстрела. И вовремя - приближалась зима. Снегу тогда навалило столько, что сошедшая с гор лавина смела, словно метлой, и эту деревню, и три соседних.
Во второй раз я встретил Седого в почти такой же деревне, только на тропическом островке в Карибском море. Здесь он жил в небольшой хижине, которую построили ему туземцы, а я - в шикарной гостинице в двух шагах дальше по пляжу. Я был в отпуске, так что вместо двух десятков потных и плохо выбритых мужчин меня сопровождала хорошенькая пустоголовая девочка, пожелавшая в тот день отправиться за сувенирами на местный рынок. Пока она перебирала огромные раковины, самодельные бусы и прочий подобный хлам, я отошел в сторону, доставая пачку сигарет, и буквально натолкнулся на старого знакомца. Узнал я его сразу, у меня отличная память на лица - и понял, что он тоже меня узнал. Впрочем, что с того? Тогда он не успел увидеть ничего серьёзного, а сейчас я и вовсе в отпуске, легально и с надежными документами.
- Собираешь фольклор? - поинтересовался я, предлагая ему сигарету.
- Да, - ответил он, - спасибо, я не курю.
- Давно здесь?
- Месяца четыре. На днях уже собираюсь уезжать.
- Что, весь фольклор уже собрал? - хохотнул я, но Седой неожиданно серьёзно кивнул:
- Всё, что имело значение. Мне главное - выучить местный язык, стихи и песни - лишь способ это сделать.
- Материал на книгу уже собрал?
- Признаться, - ответил он, помедлив, - я не собираюсь издавать никаких книг - мне просто нравится учить редкие, полузабытые языки. Вы ведь не поверили бы мне, скажи я это в нашу прошлую встречу? Я так и думал...
- Зачем тебе это? - лениво спросил я. Почему-то на этот раз я поверил ему безоговорочно, должно быть он и впрямь говорил правду.
- Считайте это экзотическим хобби. Кто-то собирает марки, кто-то - монеты, почему бы мне не собирать языки?
Между тем, моя временная подружка закончила торговлю и подошла к нам, счастливая, увешаная всеми видами бус: из мелких раковин, из кусочков крашеного коралла, из резных деревянных бусин и семян местных деревьев.
- Представляешь, - затараторила она, -, сегодня вечером на берегу будет какое-то туземное праздненство, они будут жечь костры и петь песни, и еще что-то делать, я не смогла понять его пиджин - давай пойдем, а?
Я ухмыльнулся. Скорее всего, "еще что-то" подразумевало щедрую затяжку ганжи, что обещало мне еще более приятную, чем обычно, ночь.
- А вы будете вечером? - обратилась девочка к Седому, который по-прежнему стоял рядом.
- Непременно, - кивнул он, - жители настаивали на этом. Я, видите ли, завтра покидаю деревню, и они хотели как следует со мной попрощаться. Приходите и вы.
Мы пришли, и оказались единственными белыми на берегу в ту ночь. Я хотел было сказать: "кроме Седого", но я не вполне уверен, можно ли его отнести к представителям белой расы. Хотя и к черным его было бы затруднительно приписать, да и на азиата он не похож. Бывают такие люди - словно сами по себе. Тем вечером на берегу действительно было весело. Негромко, но ровно били барабаны, на кострах жарилась свежая козлятина; как я и предполагал, нам предложили по самокрутке, от чего стало еще веселей, и все кончилось тем, что я завалил мою блондинку прямо на мокрый песок, лишь чуть-чуть отойдя в сторону от всеобщего веселья.
На следующий день Седой действительно исчез из деревни. Я провел в гостинице еще две недели. В эту деревню мы больше не ходили, хотя пару раз навестили соседние - везде одинаковые рынки, раковины и бусы. В конце второй недели погода стала портиться, да и девочка начала надоедать, и я счел за лучшее уехать.
Еще неделю спустя обрушившееся на остров цунами не оставило ни следа ни от гостницы, ни, тем более, от туземных деревушек. Узнав об этом, я задумался - надо же, какое совпадение! - но для выводов было еще слишком рано.
Наша третья встреча была отнюдь не столь мирной: в кочевье на Ближнем Востоке, куда мы ворвались среди ночи. Ничего личного: просто неподалеку была перспективная скважина, а земля, как назло, принадлежала не тем людям. Племя было малочисленным и кочевым, и не желало ни продавать землю соседям, ни разрабатывать месторождение. Пойти войной на единоверцев никто из соседей не решался, слишком явной была бы настоящая цель. Как раз тот случай, когда принято нанимать меня и моих ребят.
Кочевники сражались храбро, отчаяннсо, я потерял в ту ночь восемь человек - это немало, я редко теряю больше двоих. Разумеется, у этих людей всё равно не было шанса, и они это прекрасно знали, просто пытались по старинному обычаю увести с собой как можно больше врагов. Я понимал это, и в чем-то даже жалел этих несчастных кочевников: в другом мире мы могли бы стать друзьями. Как я сказал, ничего личного.
Седого я увидел, когда мы прочесывали палатки, добивая выживших. Я запретил ребятам развлекаться: этот противник заслуживал уважения, даже женщины и дети. Выстрел в лоб, быстрая и легкая смерть. Наткнувшись в последней палатке на спокойный взгляд, я почти не удивился, как будто ожидал его тут встретить. Он был один, и безоружен - пожалуй, единственный в этом селе безоружный человек - но не выглядел испуганым или отчаявшимся.
- Не стреляй, - спокойно попросил он.
Сам не знаю, почему я не спустил курок - не в моих привычках оставлять свидетелей.
- Снова редкий язык? - усмехнулся я.
- Да. Это племя говорило на своём, совсем не похожем на соседские, - ответил он так, словно бы мы встретились в кафе на Пикадилли.
- Прости, парень, - покачал я головой, - боюсь, мы только что превратили этот язык в мертвый.
Седой покачал головой:
- Я успел выучить его, хотя и не полностью. Я теперь единственный человек, говорящий на их языке, и я сохраню его... если, конечно, ты мне позволишь.
Я поколебался, но что-то говорило мне, что человек этот неопасен. И было еще что-то... словно убить этого человека было запретно, хуже, чем всё то, что мне приходилось делать до сих пор. Я привык доверять своему чутью, оно не раз спасало мне жизнь. Отведя дуло в сторону, я кивнул:
- Прощай. И выбирай языки побезопаснее: в следующий раз я могу быть не столь добр.
- Обычно я успеваю уйти вовремя, - спокойно, как о чем-то самом обыкновенном, ответил мне Седой, - но иногда ошибаюсь.
Слова были странными, но времени разбираться у меня не было.
В следующий десяток лет я встречал его примерно раз в год - полтора. Однажды я действительно встретил его на Пикадилли, мы зашли в кафе и выпили вместе по чашке кофе. Говорили мы о книгах, о языках, о коллекционерах - ни словом не упоминая обстоятельства прежних встреч, словно в последний раз виделись на том тропическом пляже, где стучали барабаны и жарилось на углях козье мясо.
- Сколько же языков ты знаешь? - спросил его я.
- Десятки. Я не веду подсчет.
- Ты странный коллекционер.
Он лишь улыбнулся.
- Ты когда-нибудь возвращаешься туда, где был раньше? - повинуясь внезапному наитию, спросил я.
- Иногда, - сразу ответил он, - когда это возможно. Но если так бывает, то лишь много лет спустя.
- Забавно, должно быть, - подумал я вслух, - владеть языком, который больше никогда не прозвучит вслух.
Он отрицательно покачал головой, но промолчал. Мы допили кофе и разошлись в разные стороны, чтобы снова встреиться полгода спустя в джунглях Амазонки, где жило никому не известное индейское племя. Или это было в африканской пустыне? У Седого действительно было потрясающее чутье - он почти всегда успевал улизнуть до того, как становилось действительно жарко. Я даже стал этим пользоваться - если Седой вдруг исчезал из деревни, значит, нужно было в течении недели-другой ожидать крупных неприятностей.
Понимал ли я уже тогда, что он из себя представляет? Догадывался. Но меня это никак не заботило и не касалось - до тех пор, пока я не встретил его у себя дома.
Да, у меня был дом. Туда я возвращался каждые два года, чтобы обнять жену и, уходя, оставить ей еще одного ребёнка. Туда же возвращался и весь мой отряд - мы все были из одного села, из одного рода. Где бы мы ни были, на чьей бы стороне не сражались, всё это было лишь ради денег - наша верность принадлежала этому селенью в горах. Наши предки выбрали для него хорошее место: отвесные скалы с двух сторон, столь же отвесная пропасть – с третьей, и лишь с одной стороны по скалам можно было пробраться вверх, осторожно ступая по козьей тропинке. В старину, когда между селеньями в этих краях не смолкали битвы, один человек мог, стоя в начале тропы, оборонять деревню от целой армии.
Едва войдя в село, мы рассыпались по домам. Здесь, пожалуй, было единственное место на земле, где мы чувсвовали себя в безопасности. Я вошел в дом моего брата, и когда навстречу мне поднялся Седой, сердце моё оборвалось.
- Уходи, - произнес я вместо приветствия.
- Хорошо, - кивнул он, - если ты так хочешь.
Он направился к двери, но я схватил его за плечо, когда он проходил мимо.
- Сколько ты здесь?
- Три месяца.
Три месяца! Обычно этого вполне хватало ему, чтобы выучить любой язык. Иногда он задерживался на пару недель дольше. Значит...
- Ты решил добавить мой язык к своей коллекции?
- Да. Ты ведь сам знаешь, лишь несколько окресных сел говорят на этом языке, в прочих...
- И когда ты собирался уезжать?
- Через месяц.
Я кивнул:
- Это хорошо. Значит, время у меня еще есть. Пойдем.
Брат, впервые за весь разговор, вмешался:
- Этот человек - мой гость...
- Этот человек приносит гибель тому, кто впускает его под свой кров, - ответил я, - он дурной гость.
- Это не так, - вскинулся Седой, и в первый раз за все годы я увидел в его глазах беспокойство. Я не стал вступать с ним в спор - молча вывел за дверь и потащил к окраине, не слушая того, что он пытался мне сказать:
- Послушай, ты неправ. Я никогда никому не причиняю зла, я всего лишь предвижу то, что и без меня вот-вот свершится.
- Не зря говорят, - усмехнулся я, - что колдуну не под силу предсказать собственную смерть. Послушай, мне все равно, что ты такое, откуда взял свою странную силу и зачем тебе все это нужно, но если ты думал, что я позволю тебе погубить мой собственный народ, ты ошибся.
Чутье, как и прежде, пыталось подсказывать мне, что этого человека нельзя убивать... но я заставил его заткнуться. Да и не сам ли колдун внушал мне эту мысль?
- Мы пришли, - сказал я, подведя его к обрыву. - Я бы позволил тебе помолиться, да боюсь, ты используешь время для какого-нибудь проклятья.
- Нет! Ты не можешь, ведь все... - но я не дал ему времени закончить фразу. Мало ли какую силу могли иметь предсмертные слова колдуна?
Я сбросил тело вниз, вернулся в деревню, велел брату срочно собрать стариков.
- Человек, живший три месяца в этом селе - колдун, - сказал я им сразу. - Я видал его и раньше. Бывают колднуны, которые отбирают душу у человека через его имя или образ, а этот мог отобрать душу у целого народа, если народ не был слишком большим. Все, чей язык он успевал выучить, погибали в течении месяца.
Старики моей деревни хорошо знали, что такое колдовство. Они выслушали меня и согласились во всем. Через неделю жители, вздыхая, но покоряясь, покинули село, унося с собой всё, что можно было унести. Я отвел их в место в долине, принадлежащее теперь мне: кусок земли, через которую протекала небольшая речка. Земли было немного, но я собирался со временем выкупить еще немного у соседей. Я понимал, что жизнь внизу будет для них непривычной, но не хотел рисковать, вновь поселив их в горах. Чем больше, думал я, их жизнь будет отличаться от прежней, тем труднее будет проклятью колдуна разыскать их.
Через месяц сошедший с гор сель слизал со склонов дома, в которых прежде жил мой род. Тогда же погибли и два соседних села, говорившие на нашем языке. Я оплакал их и надеялся, что проклятие насытилось. Увы, я недооценил силу колдуна.
Поначалу всё было, как прежде. Жизнь в долине была легче, чем в горах. Земля родила лучше, козы и овцы множились все быстрее, за водой не приходилось бегать к горному потоку. Соседи были дружелюбны, и, казалось, не было больше необходимости в защите, ради которой моё племя столько лет жило в непроходимых горах. Спустя четыре года сын моей сестры взял в жены девушку из соседней деревни, за ним последовали другие. Каждый раз, возвращаясь, я попадал в немного другое село, чем оставлял.
Я поздно понял, что проклятие обмануло меня, заманило в ловушку: да, мои люди выжили, но племя погибало! Пятнадцать лет спустя, когда я уже начал подумывать о том, чтобы отойти от дел и поселиться дома, половина детей в моей деревне уже не говорила на языке своих предков. Что я мог сделать? Пожелай я даже вновь увести их в горы, кто пошел бы за мной? Земля, на которой они жили, все еще принадлежала мне, я мог бы выгнать их – но этим лишь ускорил бы неизбежное. Они не вернулись бы в горы, но рассыпались бы по окресным селам, став частью новых родов.
Быть может, подумал я, то, что сделал один колдун, сумеет исправить другой?
К тому времени под моим началом было уже четыре отряда, но сам я больше не ходил с ними. Ребята прекрасно справлялись без меня, я лишь находил им заказчиков. Денег у меня было более чем достаточно, и я, сняв себе небольшую квартирку на окраине Парижа, принялся за поиски. В городе оказалось полно чертовых шарлатанов, но удалось отыскать и несколько настоящих ведьм. Ни одна из них не сумела разглядеть проклятия, но обе подтвердили, что мой народ вскоре перестанет существовать, растворившись в других. Они не смогли мне помочь.
Третья ведьма, которую на нашел через двух первых, оказалась совсем девчонкой, достаточно молодой и привлекательной, чтобы понравиться мне. Она была хорошо сложена, тоненькая, длинноногая, с небольшой упругой грудью – вполне в моём вкусе. Она разложила карты и с уверенностью сказала всё то же: что проклятья нет и что от судьбы не уйти. Я настаивал. Она пожала плечами и предложила прийти через месяц и задать другой вопрос, потому что на этот иного ответа не будет. Почему через месяц? Она никогда не раскладывает одному и тому же человеку чаще, чем раз в месяц. А как насчет кофе? Нет, кофе она не пьет. Вот чай – другое дело.
Я редко имел дело с такими, как она – женщинами, которые сами выбирают себе мужчин. Когда-то я считал их всех шлюхами, позже понял, что это не так – просто была, оказывается, совсем другая категория женщин помимо тех двух, о которых я знал с отрочества. С такими женщинами могло быть интересно, но они требовали времени и значительных усилий. Кроме того, они порой могли быть опасны. Жена, родившая мне здоровых детей, у меня уже была; для развлечения же я предпочитал шлюх. Это, впрочем, не означало, что я не был способен понравиться такой женщине, несмотря на разницу в возрасте. Чай, печенье, бокал хереса вечером, прогулки в парке, завтраки вдвоём на балконе моей квартирки. Она действительно не лгала, говоря, что мне придется ждать месяц. Но достала карты черз две недели.
- Это не тебе, - пояснила она, - это мне. Про тебя. Твой вопрос еще должен созреть, а мой - совсем про другое.
Она не сказала мне, про что – лишь попросила вытянуть карту из колоды, положила в центр стола и принялась выкладывать вокруг неё остальные. Я наблюдал за тем, как тревожно сошлись над переносицей её брови, как приоткрылись губы, как сжались вновь, и понимал, что она действительно видит в картах мою жизнь. Я ждал. Вдруг ведьма одним движением сбросила со стола все карты и вскочила на ноги:
- Это ты! Ты убил его!
Девочка метнулась к двери, но я успел перехватить её. Я не сразу понял, о ком она говорит, но это было неважно – я не мог сейчас отпустить её. Одной рукой я обхватил её поперек туловища, прижимая к себе, а другой зажал рот. Она брыкалась, мотала головой, и я неожиданно испытал сильнейшее возбуждение пополам со злостью. Толкнуть её сейчас к столу, крепко придавив ладонью шею, навалиться сзади, задрать юбку... Я представил, как её голова прижимается щекой к деревянной столешнице, как в бессильной ярости смотрит на меня её глаз, как бьется подо мной тонкое тело. Она не могла в этот миг не почувствовать, чего я хочу, и, должно быть, испугалась еще больше. Я сдержался, позволил себе лишь немного подразнить её: склонился к её затылку и поцеловал в пробор.
- Не бойся, - сказал я, - я тебе ничего не сделаю. Успокойся же, нам надо поговорить.
И тут, глядя ей прямо в макушку, я заметил то, чего не видел раньше. Корни волос, которые я наивно считал рыжими от природы, были белоснежны.
Когда я вновь обрел способность соображать, то почувствовал, что её тело бессильно висит в моих руках. На мгновенье я решил, что убил её – но она была жива, только в обмороке. Должно быть, я слишком сильно сжал руки, и она начала задыхаться. Я положил её на разобраную постель, достал моток веревки и быстро связал ей над головой запястья, привязав их к спинке кровати. Она пришла в себя, когда я связывал ей ноги, но не стала вырываться – видимо, поняла бесполезность таких попыток.
- Кто ты? – спросил я, закончив и усевшись рядом. – Тоже собираешь редкие языки?
Она молчала.
- Послушай, - сказал я как можно спокойнее, - мне, в сущности, плевать, кто вы такие и чего хотите. Но я должен спасти мой народ, и ты поможешь мне в этом.
- Тебе никто не поможет, - холодно сказала она.
- Ты нравишься мне, - сказал я, - действительно нравишься. Мне не хочется делать тебе больно.
Она закрыла глаза. Ведьма или нет, она была всего лишь девчонкой, молодой девчонкой, недавно начавшей жить. Умирать ей не хотелось.
- Расскажи мне всё, - сказал я.
Она молчала; на висках заблестели мокрые дорожки. Я вдруг подался вперед и погладил её закинутую за голову руку, от локтя к подмышке. Она чуть вздрогнула, но ничего не сказала. Моя рука скользнула к груди. Девочка задышала чаще, и я, повинуясь наитию, лег рядом, вытянувшись вдоль её тела. Продолжая ласкать её, я прошептал ей в ухо:
- Ты знала его?
- Нет, - так же тихо ответила она, - я была еще ребёнком, когда он... когда ты его...
Расслабившееся было тело снова напряглось, и я поспешил обнять её, коснулся губами щеки.
- Расскажи мне, кто вы такие? – попросил я. Пожалуй, она могла бы долго молчать даже под пытками, она была из упрямиц – но ласки не выдержала:
- Хранители. Мы знаем, когда должен погибнуть народ, и мы берем его язык, чтобы сохранить его. Иногда, много лет спустя, его получается вернуть. Бывает ведь так, что народ выживает или возрождается; а еще бывает, что язык вдруг обретает вторую жизнь среди других людей.
- Ты знаешь много языков? – зачем-то спросил я. То, что она говорила, не укладывалось в голове, мне хотелось закричать, назвать её лгуньей, но я держал её в объятиях, и она прижималась ко мне, словно ожидая защиты.
- Нет. Всего три, кроме тех, что нужны мне для нормальной жизни. Я еще молода. Выучить язык каждый из нас может легко и быстро, но удержать его в себе целиком, когда погибает весь народ – это требует опыта и умения. Нас слишком мало, поэтому редко бывает, чтобы один и тот же язык учило несколько человек.
- А как же остальные языки? Ты ведь знаешь английский, французский, кажется, немецкий...
- Еще испанский и итальянский, - голос её уже был почти спокоен, - но это другое. Мы только говорим на них. Никому из нас не было бы под силу сохранить язык, на котором говорит столько людей. Если вдруг появляется такая необходимость, мы собираемся вместе. В последний раз так случилось много столетий назад, когда пал Рим.
- И часто бывает, что умерший язык оживает?
- Мы не называем их умершими. Они просто потеряны.
- И потом их находят?
- Иногда. Очень редко. Но часто удается привить один из старых, потеряных языков к новому, сильному. Это идет на пользу обоим.
- Часто, но не всегда?
Она помолчала.
- Если хранитель погибает, - сказала она наконец, - то все языки, которые он носил в себе и еще не успел привить или вернуть к жизни, погибают вместе с ним.
Мне вдруг стало очень холодно.
Мне случалось убивать и детей, и беременных женщин, но никогда - души целых народов.
- Откуда вы взялись?
Она открыла глаза и повернула ко мне лицо.
- А вы?
Я не нашелся, что ответить.
Некоторое время мы лежали молча. Я уже понял, что она не лжет, но не знал, что мне делать с этим новым пониманием.
- Ты поедешь со мной? – спросил вдруг я.
- Куда?
- Туда, где еще говорят на моём языке.
Она молчала. Я вновь провел рукой по её груди, но на этот раз она лишь досадливо поморщилась. Резко сев на кровати, я принялся разпутывать веревки на её щиколотках, затем – на руках. Покончив с этим, я молча поднялся, оделся и отправился бродить по улицам.
Вернулся я за полночь. Ведьма ушла, как я и думал. Оставалось только сесть на пол и завыть от тоски.
Она появилась у меня на пороге две недели спустя, с дорожной сумкой на плече и колодой карт в ладони.
- Прошел месяц, - сказала она, не здороваясь и проходя в комнату, - ты можешь снова обратиться к судьбе. Не ошибись на этот раз!
